Это люди, для которых главным содержанием и целью жизни является власть над другими.

При этом вовсе не важно, где и кем они работают: большими начальниками или швейцарами в конторах; они всегда найдут эту возможность показать свою власть, данную им каким-либо служебным положением. Находиться рядом с таким человеком на службе крайне неприятно, особенно если это начальник. Тогда отношения с подчиненными строятся по известному принципу: «я начальник — ты дурак». Спорить или доказывать нецелесообразность его распоряжений бессмысленно и вообще затруднительно.

Сам факт того, что кто-то может сделать нечто иное, чем он, мешает его самоуважению, самоутверждению. Признать чью-то правоту, значит, и чью-то значительность — следовательно, признать собственную незначительность или значительность меньшую, чем он обладал до сих пор. Уменьшение своей значи-тельности, интеллектуальной ценности он искренне признать не в силах. Он всегда сопротивляется новому, потому что любое действие — это преодоление силы инерции и сопротивления среды. Поэтому эпилептоид сам становится сопротивляющейся средой, и с инерцией у него все в порядке: если уперся — не сдвинешь. Потому и распяли Христа и отпустили Варавву: уж слишком многое Христос хотел изменить, а кто такой Варав-ва— преступник, убийца. Преступник толпе понятен, а реформатор — это нечто опасное и чуждое.
Мыслят они медленно, тяжело и прямолинейно. Любой прямолинейности вообще не свойственны сомнения, поэтому, когда кто-то расходится с мнением эпилептоида (эпитима), то автомагически, в силу подозрительности, ему свойственной, становится врагом, который хочет «подсидеть, показать, что он ум-нее». Вопросы истины в споре вообще не существуют, любое разногласие воспринимается единственно как угроза его авторитету. Любое сопротивление эпитиму вызывает агрессию. Агрессия — один из способов преодолевать сопротивление среды для достижения своих целей. Подразумевается, что окружающая среда при этом терпит ущерб, изменяется «не в своих интересах», «продавливается».
Если это подчиненный, то, поручая ему работу, начальник должен знать, что большая часть времени у эпилептоида уйдет на приготовление к ней. И вовсе не обязательно, что он в конце концов ее сделает, — просто не успеет, занятый «изучением вопроса», раскладыванием бумаги выписок «по папочкам и конвертикам».
Эпилептоид на поликлиническом приеме — это катастрофа, потому что он — сама обстоятельность. Участковый врач никогда не сможет уложиться в отведенное ему время на прием больного, потому что такой пациент приходит с записанным на листочке перечнем жалоб и кучей прежних врачебных заключений, аккуратно сложенных в папку. Пренебречь его документами вам не удастся, придется их все просмотреть, иначе пациент будет считать, что вы от него просто отмахнулись.
Ему свойственна медлительность, вязкость, тугоподвижность внутренних процессов, которые неизбежно накладывают отпечаток и на его внешность, и на то, как он говорит и движется.
Этыептоид склонен к дисфориям — длительным тяжелым на-строениям, внезапным взрывам необъяснимого гнева. Превалирующий фон настроения — угрюмая напряженность или мрачная тоскливость, которая заканчивается взрывом. Для плохого настроения ему не нужны причины и поводы, оно просто свойственно его характеру. Постепенно внутренее возбуждение возрас-тает, но процесс остается долгое время скрытым. Эпилептоид как бы накапливает в себе заряд. Когда же он зарядился окончательно, то взрывается бурно и сокрушительно. И тут оказывается, что все те мелкие царапины и обиды, на которые в свое время совсем не реагировал, он до сих пор прекрасно помнит и теперь готов в полной мере рассчитаться за них. Когда буйствует эпитим, утихомирить его трудно: в состоянии аффекта он плохо контролирует себя. Когда же накопившийся эмоциональный заряд ушел вместе с ругательствами и обвинениями, успокаивается сам. Впрочем, эпилептоиды неправыми никогда себя не считают и о своих взрывах не сожалеют. О том, чтобы попросить прощения, не может быть и речи.

Дома — это зачастую настоящий семейный деспот. Как правило, эпитимы педантичны и семейная тирания начинается с их патологической страсти к порядку. Такой отец в доме — ад для детей, которые не только лишены естественной потребности бегать, шуметь, раскидывать вещи, но и находятся под неусыпным надзором. Под таким же надзором пребывает и жена, поскольку он требует абсолютной чистоты и «чтобы все было, как положено». Поэтому семья, как в армии, «ходит строем». Возражений не терпит, права на собственное мнение других в семье категорически отвергает. Если все в идеальном порядке, активно ищет единственную пылинку или не по центру лежащую салфетку. Деспоты такого рода чрезвычайно гневливы. В гневе совершенно безудержны, взрывы свои реализуют обычно физически, вплоть до жестоких побоев. При этом совершенно искренне уверены, что они «воспитывают» жену и детей для их же пользы. Свойственные им достаточно долгие периоды мрачно-тяжелого настроения и сами объяснить не могут. Домашние это тягостное настроение улавливают сразу и тихо расползаются по углам, каждый раз надеясь, что удастся избежать апофеоза, когда в гневной слепоте крушится все подряд. Но приступ гнева через какое-то время неизбежен, а повод для разрядки чаще всего смехотворен. Эта разрядка совершенно необходима, ибо так функционирует его психика: медленно и долго соображает, потом медленно накапливает в своей тягостной злобе и наконец взрывается, как паровой котел. Жены при таких мужьях обычно очень быстро превращаются в бессловесных рабынь, и это поистине спасительное поведение, которое они невольно вырабатывают. Никакие другие способы в атмосфере деспотизма себя не оправдывают, поскольку законов логики для них не существует, вернее, существуют, но ~ только их собственные. Тем не менее — это люди, знающие свою ответственность за семью и вообще за любого родственника по крови.

К старости они могут несколько смягчаться, но и тогда их жизнь — это воспоминания о былом «величии», и им нужны собеседники для того, чтобы, как всегда, хвалить себя и ругать «современную молодежь». Надо сказать, что нежелание выслушать такого старика, не дать ему возможности поговорить, по-ворчать — жестоко, потому что его воспоминания — это единственное, что у него остается к старости.
У эпилептоидов между тем есть и множество достоинств.
Среди них масса порядочных людей с несгибаемым чувством долга, во время войны они были незаменимы в качестве командиров. Есть в них не только основательность, но и надежность.
Именно в силу прямолинейности, при полном отсутствии реф-лексии они идут однажды избранным путем, не сворачивая, не меняя курса.
Согласитесь, что среди людей с «гибкими позвоночниками» это иной раз ценное разнообразие. Если у них благая цель, а они часто живут именно так, во имя добрых дел, как они это понимают, можно быть уверенным, что к этой цели они будут идти до конца своих дней.

Наряду с претензиями на лидерство и чертами властности эпилептоиды бережливы, скрупулезны и аккуратны, что нередко превращается в самоцель. Напряженность сферы инстинктов достигает наибольшей выраженности в пубертатном периоде, однако сила полового влечения до известной степени уравновешивается свойственной эпилептоидам повышенной заботой о своем здоровье и страхом заразы, что несколько отодвигает начало половой жизни и ограничивает случайные связи, заставляя находить более или менее постоянных партнеров. Любовь эпи-лептоидов обычно сопровождается ревностью; измен, как действительных, так и мнимых, они не прощают и даже флирт считают предательством.
Есть еще группа эпилептоидов, с которыми нужно быть предельно осторожными. П. Волков называет их «утонченные, гиперсоциальные». Однако А. Е. Личко отмечает двойственность, избирательность и зависимость от внешних условий таких гиперсоциальных акцентуантов: будучи сверхкорректными в одной ситуации, в другой они проявляют крайнее себялюбие, злобность, агрессивность и жестокость. «Гиперсоциальность — умение скрывать свою асоциальность под утрированной социальностью с помощью лицемерия, услужливости, утонченной маски благообразия. За этой «сладкой» вуалью льстивой предупредительности скрывается низменность собственных жизненных интересов, стремление к власти. Отметим две важные грани гиперсоциальности: ханжество и фарисейство. Ханжество — проповедь для других, в которую сам «проповедник» не верит и не исполняет. Фарисейство — внешнее благообразие, законничест-во, но без души, без сердца. Ханжество и фарисейство нужны эпилептоиду для сильной моральной позиции, с которой можно поучать и командовать. Гиперсоциальные эпилептоиды стараются влезть в душу собеседника, уверяя, что все останется между ними, но верить этому нельзя» [15; 24].

Во взаимоотношениях врача с таким пациентом нужно удовлетворять его страсть к тому, чтобы «все было научно», поскольку он не приемлет голословных успокоений. Ему нужно сделать и показать все анализы, все обследования, разъяснив все как можно более наукообразно (науку и научные доказательства они уважают).
В семье — приходится смиряться. Замечательный совет прозвучал как-то на одной из лекций моего учителя: хорошо бы подарить эпилептоиду собаку. Он ее будет растить, она его будет слушаться и боготворить. Потом она вырастет в большого пса, они будут ходить гулять, делать прохожим людям и собакам за-мечания, а в доме будет поспокойнее.
В общении с эпилептоидом не следует забывать об особенностях этих характеров.

Некоторые рекомендации, которые дает П. Волков.
1. Поскольку эпитим плохо понимает юмор, даже самая невинная шутка, направленная в его адрес, может глубоко его обидеть. ,
2. Они не выносят пренебрежения, поэтому в общении с ними следует быть внимательными, ни в коем случае не показывать своего превосходства в том случае, если оно имеется. Помните, что обид они не забывают.
3. На службе нужно учитывать страсть эпилептоида к порядку, считаться с ней; во всяком случае не брать его вещи и не перекладывать бумаги на его столе.
4. Если нужно решать с ним какие-то вопросы, следует изыскать момент, когда он будет относительно расслаблен, без дисфории — злобно-тоскливого состояния с раздражительностью, доходящей до взрыва гнева.
5. Эпилептоиды вполне приемлют лесть и все знаки уважения, которые им оказывают. Но проявление уважения обязательно должно быть основано на том хорошем, что в нем действительно есть, а лесть не должна быть грубой, потому что эпилептоиды хоть и прямолинейны, но вовсе не глупы.

Конфронтация с эпилептоидом пагубна хотя бы потому, что она непродуктивна.
Кроме того, один эпитим с его «несгибаемым правдолюбием» может устроить инфаркты целой группе начальников, если только не «упрется лбом» в такого же эпитима.
Вообще нужно, читая наше краткое описание, помнить, что оно несколько концентрированное, квинтэссенция эпилепто-идных черт. На самом деле обычно эти черты бывают размыты, присутствуя только отдельными элементами или лишь намеками. В общем человек как человек, но руководить им невозможно (разумеется, если это не гиперсоциальный эпитим, тот «что с улыбкой на устах и кинжалом за пазухой), договориться трудно, жить с ним нелегко. Но из-за надежности и основательности расставаться с ним не спешат ни начальники, ни жены (ни мужья).

Нельзя забывать, что для человечества в целом нужны и важны все люди и всякие характеры. К примеру, в моменты, когда нужно твердо повести за собой людей (полк, завод, повстанцев), когда нужен воин, вряд ли можно рассчитывать на рефлексирующего, непрерывно сомневающегося психастеника. Здесь незаменима эпитимная личность, и примерам этой незамени-мости в нашей истории несть числа.