Прошло несколько месяцев, и в разгар лета у меня на даче раздался звонок. Это была обладательница того самого покладистого мужа. На сей раз она, и не подумав согласовать как-то со мной, привезла из Москвы семидесятилетнего брата: три недели назад у него умерла жена, и она рассчитывала на мою психотерапевтическую помощь. «Но я на даче и не могу сейчас ездить в город!» - в отчаянии сказала я, потому что выдержать ее напор было непросто. «Ничего, - с удивительной легкостью ответила собесед-ница. - Я попрошу мужа, он будет брата к вам возить». Через час она перезвонила и сообщила, что муж сказал: «Как здорово, что я как раз ушел в отпуск». «Вам, видимо, повезло с мужем?» - спросила я. «Вы даже не представляете как, это просто нельзя описать!» - в гопосе было неприкрытое ликование.

На следующий день они (муж и брат) появипись в нашем поселке. У брата оказалась серьезная депрессия, но это не относится к теме нашего рассказа. Тогда-то я впервые увидела ее мужа. С первого приветствия, с первого рукопожатия у меня возникло чувство, что я давно его знаю. Толстый, громкоголосый, раскованный, с широченной солнечной улыбкой, он деловито обошел наш участок, по хозяйски пощупал ограду, восхищенно замер перед цветущей жимолостью и с блаженным вздохом втиснулся в садовый ппастиковый стул. «Вот здесь я и буду», - сказал он, и мне показалось, что стул ожидал именно этого чело-века, что здесь его законное всегдашнее место. Через полтора часа, закончив работу, мы вышли в сад. Гость оживленно разговаривал с нашей мрачноватой тридцатилетней соседкой, которая к общению с посторонними вообще не была приспособлена. Он ласково называл ее Тонечкой, она в ответ улыбалась так хорошо и открыто, что я вдруг увидела, какая она хорошенькая. Затем он сообщил нам, что познакомился с другой соседкой, жившей довольно далеко от нас. В отличие от меня он уже знал ее имя. Он сообщил, что у нее собственная строительная фирма, и детально расписал все особенности наружной отделки дома и использованные стройматериалы. Кроме того, он переговорил с рыбаками на берегу озера и выяснил все подробности рыбалки. Он общался так естественно и доверчиво, что даже другой сосед, у которого он спросил, нельзя ли на недельку взять взаймы бетономешалку, по-моему не удивился и не дал только потому, что самому была нужна. Он уехал, и, честное слово, мир немножечко потускнел. Как-то сразу вспомнились все мелкие неурядицы, тяжелым грузом легли на ппечи опасения за депрессивного москвича... в общем, началась обычная жизнь.
Синтонность (гр. syntonia) — созвучность, согласованность. Эту созвучность неосознанно отмечает любой, кто общается с сангвиником, по той ауре легкости, естественности и мягкой доброжелательности, которая окружает этих людей. Само их телосложение, эта мягкая округлость линий, круглые пухлые щеки, сангвинический румянец (лат. sanguis — кровь), солнечная улыбка выдают человека, ценящего чувственные радости и умеющего жить со вкусом. И даже когда настроение снижено и одолевает хандра (а они потому и называются циклоидами, что им свойственны циклы взлетов и спадов настроения), в них просвечивает готовность к последующему радостному подъему. Это люди, в которых светится естественность, отсутствие позы, истинность и искренность настроений и переживаний. С сангвиником приятно и уютно общаться, они неизбежно располагают к себе, не прилагая никаких усилий. Они естественно-природно открыты и непосредственны. Не зная нейролингвистического програм-мирования, они подстраиваются под собеседника мимикой, позой, интонациями, и даже при первом знакомстве у вас создается впечатление, что вы знаете этого человека давно и можете ему довериться. Сангвиник открыт и понятен и в радости, когда он от всей души готов обнять и расцеловать человека, впервые появившегося в его доме, и в гневе, в несдерживаемой ярости. Он так полнокровно выражает свои эмоции и интонациями, и телом, что нет необходимости додумывать, что же он на самом деле сейчас чувствует, — как бывает, предположим, с эпилептоидом, когда на губах улыбка, а рука сжата в кулак и на щеках — желваки сдерживаемой ярости. Гнев его недолог, он исчерпывает его полностью, ничего не оставляя про запас. Как и свойственно синтонным людям, он искренне, всей душой пожалеет вас в вашем горе. Едва появившись, циклоид немедленно обрастает друзьями, поскольку люди хорошо чувствуют искреннюю доброжелательность и готовность прийти на помощь. Их услугами охотно пользуются, к их помощи охотно прибегают, потому что приняв их помощь, человек не испытывает тягостного чувства зависимости. Они помогают естественно и без надрыва, и таким же естественным кажется этой помощью воспользоваться: Когда он на подъеме, представляется, что для него нет неразрешимых задач. Он общается с множеством людей, делает массу дел одновременно, справляясь со всем, что затевает.
Жизнелюб, он наслаждается всеми красками жизни, покоряя других своей неуемной практической энергией, моментально обрастая приятелями. Он любит жизнь во всех ее проявлениях и подробностях, его существование полно и насыщенно. Женщины, которых он любит, получают его заботу и внимание в полной мере. Правда, может оказаться, что это несколько любимых одновременно, но для каждой он будет опорой в разрешении бытовых тягот. Они и грешаг-то естественно и как-то умеют договариваться с Богом относительно своих грехов. Их Бог, •Конечно, может прогневаться за мелкие грехи, за плотские утехи, но тоже мимолетно: чего же гневаться за те мирские радости, которые есть в сотворенном Господом мире! Моральные конфликты, психастенические сомнения вообще не свойственны циклоиду. Его прегрешения ~ ложь и хитрость («а у кого не бывает») — естественное продолжение циклоидной непосредственности.

Тем не менее в циклоиде, не чурающемся греха, чрезвычайно развито чувство ответственности за семью, и вообще чувство родной крови. Он всегда остается преданным сыном и пожизненно исполняющим родительские обязанности отцом. Дальний родственник, которого он, возможно, никогда прежде и не ви-дел, может быть уверен, что получит помощь, во всяком случае будет попытка сделать все возможное. Циклоидные женщины, особенно деревенские, отличаются классической русской жалостливостью, они любят по-русски — «жалеют». Деревенскую циклоидную женщину хватает на всех: на детей, внуков и племянников, подброшенных на лето городскими родственниками, на свою корову, с которой ведет длинные беседы, пока доит, на приблудную голодную собаку, которую обязательно накормит, и на всех кошек в округе, которые обязательно получат мисочку с молоком.
Циклоидам вовсе не свойственна постоянная безмятежная беспечность. Им свойственны природные циклические колебания настроения. Даже в обычном состоянии в них можно отметить эту смесь веселости, приправленной печалью. Веселость порой переходит в буйство влечений, а печаль в раздражительность и тоску. Циклоиды совершенно не умеют маскировать свои настроения. У них и радость, и печаль — все беспредельно. Когда они печальны, это не просто печаль, это — отчаяние. И так же искренне, как циклоид когда-то сочувствовал вам в вашем горе, он будет жаловаться и плакаться вам. В горе он так же открыт, как и в радости. В самом глубоком спаде настроения циклоид всегда остается самим собой и, сохраняя свои ценности, представления о смысле жизни, проходит сквозь депрессию. Во время спадов он бывает тревожным, с ипохондрическими страхами и страхом смерти.

Самым лучшим лекарством для депрессивного циклоида служит загруженность любой деятельностью, поскольку главное его опасение во время спадов настроения то, что он не сможет жить так же насыщенно и продуктивно, как прежде. Особенно полезна, по М. Бурно, для него терапия творческим самовыражением. И неважно, к какой деятельности лежит душа: это может быть сделанный им на заводе подсвечник, сшитая грустная тряпичная кукла, слайды, короткие рассказы или дневниковые записи. Следует убедить его в том, что депрессии уже бывали раньше и всегда проходили и потом, на подъеме, он наверстает упущенное. Особенно полезен ему контакт с веселыми, жизнерадостными людьми, потому что в силу врожденной отзывчивости, внутренней подвижности он легко заражается общим настроением. Правда, в более глубоких спадах веселье может оказаться неуместным, непосильным для него. Тогда ему скорее поможет тихая музыка, тихое сочувствие и понимание его состояния.